Главная » Статьи » Книги » Поднятые по тревоге. Федюнинский И.И.

Глава 4. Этого могло не случиться. Поднятые по тревоге".

Каждому участнику войны знакома не только радость побед, но и горечь неудач. Каждый, вспоминая прожитое, может сказать, когда ему было всего труднее. Такое не забывается! И вот если бы мне задали подобный вопрос, я бы без колебаний ответил:

— Труднее всего мне было под Погостьем зимой тысяча девятьсот сорок второго года.

Четыре месяца изнурительных, кровопролитных, а главное, малоуспешных боев в лесистом и болотистом крае между Мгой и Тихвином навсегда оставили у меня тяжелые воспоминания.

Но прежде чем начать рассказ об этих боях, нужно хотя бы в общих чертах нарисовать обстановку, которая сложилась на фронте к январю 1942 года.

Разгром немецко-фашистских захватчиков под Москвой, серьезные потери, понесенные ими под Тихвином и Ростовом, привели к тому, что стратегическая инициатива у врага была перехвачена. Используя это, Ставка Верховного Главнокомандования решила предпринять попытку деблокировать Ленинград и разгромить группу армий «Север». Выполнение задачи возлагалось на войска Ленинградского, Волховского фронтов и правого крыла Северо-Западного фронта. Им противостояли 18-я и 16-я армии противника, насчитывавшие в своем составе 32 дивизии, в том числе 3 моторизованные и 3 охранные.

Еще в конце декабря из штаба фронта мне сообщили, что Ставка готовит удар с целью осуществить деблокаду Ленинграда. Правда, тогда мне было сказано об этом лишь в общих чертах. В частности, меня проинформировали, что по замыслу Ставки в ближайшее время армии Волховского фронта во взаимодействии с войсками Ленинградского фронта будут наносить удар в северо-западном направлении, чтобы срезать мгинский выступ и уничтожить находившиеся там 13—14 дивизий противника.

Позднее, примерно в начале января, меня ознакомили с директивой Ставки. Она предписывала войскам Волховского фронта в составе 4, 59, 2-й ударной и 52-й армий выйти главными силами на рубеж Любань, ст. Чолово, а в дальнейшем наступать в северо-западном направлении, тесно взаимодействуя с войсками Ленинградского франта.

42, 55, 8, 54-я армии и Приморская оперативная группа должны были активными действиями помочь Волховскому фронту в разгроме противника, оборонявшегося под Ленинградом, и в освобождении города от блокады.

Одновременно планировалось наступление Северо-Западного фронта на старорусском направлении.

54-й армии ставилась задача перейти в наступление одновременно с войсками Волховского фронта, с тем чтобы во взаимодействии с 4-й армией, наступавшей в направлении Тосно, окружить и истребить противника, который выдвинулся к Ладожскому озеру и блокировал Ленинград с востока и юго-востока.

Таков кратко был план Ставки Верховного Главнокомандования. Практически же осуществление его свелось к проведению войсками Волховского и Ленинградского фронтов Любаньской наступательной операции, а войсками Северо-Западного фронта — операции по окружению демянской группировки противника.

О Любаньской операции, продолжавшейся с января по апрель 1942 года, о том, как она проводилась и почему не привела к каким-либо существенным оперативным результатам, я и хочу рассказать.

К началу января в составе 54-й армии было 10 стрелковых дивизий, стрелковая бригада, бригада морской пехоты и ряд частей усиления. Танковых бригад имелось две, но танками они не были укомплектованы.

Наступление армии развернулось на 30-километровом фронте с рубежа Вороново, Малукса, южный берег болота Соколий Мох в общем направлении на Тосно. В нем участвовали пять стрелковых дивизий, стрелковая, танковая бригады, бригада морской пехоты и три артполка РГК.

Несколько дней продолжались тяжелые бои в густых лесах, засыпанных глубоким снегом, однако оборону противника нам прорвать не удалось. Причина заключалась прежде всего в том, что в полосе наступления не было создано достаточного превосходства над противником в силах и средствах.

Тогда, пользуясь тем, что оборона противника не была сплошной, а строилась по системе отдельных узлов сопротивления, я решил направить одну дивизию в тыл врагу за железную дорогу Кириши—Мга, в район населенного пункта Драчево. Ей ставилась задача: препятствовать сосредоточению резервов и подвозу боеприпасов, нападать на штабы соединений, нарушать систему огня между опорными пунктами. Короче говоря, дивизия должна была действовать методами партизанской войны и тем способствовать успеху наших соединений, наступающих с фронта.

Обдумывая, какое соединение послать во вражеский тыл, я остановил свой выбор на 311-й стрелковой дивизии. Она была хорошо сколоченной. В декабрьских боях личный состав ее показал большое мужество и отвагу. Командовал дивизией полковник Бияков, бывший работник оперативного отдела штаба армии, которого я знал как волевого и инициативного командира.

4 января после тщательной подготовки переброска 311-й стрелковой дивизии в тыл врага была успешно осуществлена.

В ночь с 5 на 6 января трем стрелковым дивизиям удалось несколько потеснить противника и перехватить на небольшом участке железнодорожную линию Кириши — Мга в районе восточнее Шала. Однако все попытки продвинуться дальше успеха не имели.

За несколько дней непрерывных боев люди очень устали. Находясь целыми сутками под открытым небом в сильный мороз, в занесенных снегом лесах, солдаты не имели возможности отдохнуть. Вывести то или иное подразделение даже на короткое время во второй эшелон не представлялось возможным — из-за значительного некомплекта личного состава большинство частей строило боевые порядки в один эшелон. Выезжая в дивизии, я встречал небритых, закопченных дымом солдат в прожженных у костров шинелях.

Плохо обстояло дело с фуражом. Мне вспоминается, как в одной из докладных записок пришлось читать: «Отсутствие объемистого корма и нерегулярная выдача зернового приводят к тому, что лошади зачастую целыми днями «читают газеты» и затем, обессиленные, падают».

Такая несколько своеобразная формулировка, в сущности, очень правильно отражала положение дел. Нехватка фуража крайне затрудняла подвоз боеприпасов, продовольствия, эвакуацию раненых, так как по узким лесным дорогам и по глубокому снегу мог двигаться только гужевой транспорт.

При тогдашней нашей ограниченности в силах и средствах осуществление плана Ставки было возможно лишь на основе четкого взаимодействия трех фронтов. На деле же этого не получилось.

Командующий Волховским фронтом решил начать наступление, не дожидаясь полного сосредоточения войск 59-й и 2-й ударной армий. Между тем одна 4-я армия, понесшая в предшествовавших боях значительные потери, не смогла сломить сопротивление противника. Немецко-фашистское командование, пользуясь тем, что в полосе 59-й и 2-й ударной армий активные действия еще не начались, смогло маневрировать резервами и проводить сильные контратаки против наших соединений, переправившихся на правый берег реки Волхов.

Все армии Волховского фронта перешли в наступление только 7 января. Но и к этому времени 2-я ударная армия еще не успела закончить сосредоточение и в распоряжении ее командующего генерал-лейтенанта Н. К. Клыкова имелись всего одна стрелковая дивизия и четыре стрелковые бригады.

Тогда по указанию Ставки командование Волховского фронта 10 января приостановило наступление, чтобы возобновить его 13 января.

Военный совет 54-й армии решил использовать этот перерыв для частичной перегруппировки и подготовки удара в направлении Погостье, Шапки, Тосно с целью окружения и уничтожения во взаимодействии с другими армиями Ленинградского фронта шлиссельбургской и колпинской группировок противника.

Однако и на этот раз начались неувязки. На главном направлении попытки 281-й стрелковой дивизии прорваться за железную дорогу Кириши — Мга северо-западнее станции Погостье окончились неудачей. Части дивизии действовали разрозненно. Артиллерия плохо взаимодействовала с пехотой: стрелковые подразделения после артиллерийской подготовки опаздывали с выходом в атаку. Неудовлетворительно работала связь. Командиры полков, не зная истинного положения на других участках, старались оправдать свой неуспех отсутствием помощи соседа.

Я провел беспокойную ночь, связываясь со штабами соединений, уточняя обстановку, давая дополнительные указания. Кое-кого пришлось отругать за нераспорядительность. Словом, принимались меры, чтобы лучше подготовить наступление, однако твердой уверенности в его успехе я не чувствовал. Слишком малочисленны были соединения.

Но если командир не уверен в успехе, то дело заранее обречено на провал. Поэтому я гнал от себя невеселые мысли, старался еще раз все взвесить и учесть, определить по довольно скудным данным разведки наиболее слабое звено в обороне противника.

Часа в три ночи приказал начальнику оперативного отдела полковнику Белову уточнить у командира 285-й стрелковой дивизии полковника Свиклина результаты ночной атаки. Свиклин доложил:

— Передовые части и разведка овладели разъездом Жарок. Противник огня не ведет. На фронте абсолютная тишина.

Это сообщение меня встревожило. Неужели противник ушел? А если ушел, то куда? Где он сосредоточивается? Обстановка становилась неясной, а до начала общего наступления оставалось несколько часов, и менять замысел было поздно.

— Противник, видимо, прикрыл фронт перед 11-й стрелковой дивизией, — высказал я предположение и приказал Свиклину немедленно всеми силами очищать от гитлеровцев полотно железной дороги.

К сожалению, ему не удалось выполнить это приказание, и утром противник встретил наши войска сильным огнем из дзотов, построенных в насыпи железной дороги, а также на опушке леса южнее ее.

В 10.45, через пятнадцать минут после начала наступления, Свиклин доложил:

— Исходное положение для атаки не занято. Связи с тысяча тринадцатым и тысяча пятнадцатым стрелковыми полками нет.

Этого еще недоставало! Выходит, полковник Свиклин потерял управление частями.

— Немедленно устанавливайте связь и приступайте к выполнению задачи всей дивизией, а не одним тысяча семнадцатым полком, — потребовал я. — Последний раз ограничиваюсь напоминанием об ответственности за плохую организацию боя.

Не успел я положить телефонную трубку, как позвонил командир другой дивизии Кравцов.

— Артподготовка закончена. Пехота перешла в атаку.

— Хорошо, — ответил я. — Через час доложите результаты.

Я сказал «хорошо». А на самом деле получалось совсем не хорошо, наступление начиналось неодновременно.

— Позвоните в двести восемьдесят первую дивизию, — сказал я Белову, — узнайте, что там у них.

— Стрелковые полки находятся в пятидесяти метрах от железнодорожного полотна. Противник ведет артиллерийский и минометный огонь по нашим боевым порядкам, — доложил командир дивизии Коробейников.

Обычно сдержанный и корректный, на этот раз Белов не выдержал.

— Говорите прямо, что продвижения нет. Ваши части еще неделю назад находились у самого полотна. Доложите точно: откуда противник ведет огонь по вашим боевым порядкам?

— Сейчас все выясню, — смутился Коробейников. Было уже за полдень. Более четырех часов шел бой, но ни на одном участке не удалось пока добиться сколько-нибудь значительного продвижения. Противник сдерживал наши подразделения сильным огнем станковых пулеметов, направлял на фланги через лес мелкие группы автоматчиков. В нескольких местах фашисты предпринимали контратаки.

Разведка доносила, что в глубине обороны гитлеровцы спешно строят новые и укрепляют старые оборонительные сооружения. Характерным было то, что даже при успешных контратаках они не переходили линию своего переднего края.

А у нас дело просто не клеилось. Особенно нерешительно действовали полки 285-й стрелковой дивизии. Я снова позвонил полковнику Свиклину. То ли его не было в этот момент на НП, то ли он просто хотел избежать неприятного разговора со мной, но к телефону подошел начальник штаба Мезинов.

— Вы думаете когда-нибудь организовать бой или нет? — раздраженно спросил я.

— Пусть позовет к телефону комиссара, я с ним поговорю, — сказал стоявший рядом со мной бригадный комиссар В. А. Сычев.

Военком дивизии Брагин взял трубку.

— Вы намерены выполнять приказ? — спросил его Сычев и самым решительным тоном продолжал: — Не оправдывайтесь, что не хватает сил. Нужно лучше организовывать бой. Если задача не будет выполнена, то сегодня же Военный совет армии снимет вас, как несоответствующего должности комиссара.

Через полчаса Белов опять позвонил в 285-ю дивизию. Теперь у телефона был Свиклин.

— Ну, как идет уничтожение противника на железнодорожной насыпи? — спросил Белов.

— Ничего. Но результатов пока не вижу, Артиллерия уничтожает огневые точки. Получу данные — доложу немедленно.

Я курил одну папиросу за другой. Было ясно, что 285-я топчется на месте.

— А что делается в двести восемьдесят первой? — спросил я Белова.

Тот связался с Коробейниковым:

— Прорвались за железную дорогу?

— Да нет еще, — ответил комдив, — ходим вокруг да около. Ничего пока не сделано.

Неутешительные сведения поступали и из других дивизий. Нам так и не удалось продвинуться за железнодорожную насыпь, сильно укрепленную противником.

На следующий день, несмотря на все наши усилия, мы опять не смогли добиться успеха. Войска армии фактически занимали то же положение, с которого начали наступать.

Причины наших неудач в основном оставались прежние: отсутствие четкого взаимодействия между артиллерией и пехотой, слабая разведка, особенно на флангах, неорганизованность и разобщенность ударов, наносимых к тому же малочисленными дивизиями на довольно широком фронте и по расходящимся направлениям.

Следует также отметить упорное сопротивление противника и его сильно развитую систему огня.

Однако командование Ленинградского фронта требовало от нас продолжения активных действий, и с утра 16 января войска армии вновь перешли в наступление.

В данном случае командование фронта, как видно, не захотело реально оценить обстановку, учесть возможности армий. Безуспешные бои 13 и 14 января наводили на мысль о необходимости перегруппировать силы. А командование фронта настаивало на немедленном продолжении наступления, которое было и плохо организовано и должным образом не обеспечено. В результате вместо сосредоточения подходящих резервов для создания превосходства в силах мы вынуждены были вводить их в бой по частям.

На участке, намеченном для прорыва, у нас действовали 285, 281, 11-я стрелковые и 3-я гвардейская дивизии, которые понесли за последние дни значительные потери. 177-я стрелковая дивизия, направленная к нам из Ленинграда по льду Ладожского озера, находилась еще на марше.

Времени на подготовку к наступлению было буквально в обрез. Боевой приказ я подписал в 20.45 15 января. В частях его получили ночью, так что в распоряжении командиров полков совершенно не осталось светлого времени. Организовывать взаимодействие с соседями и с танками им пришлось наспех, а провести рекогносцировку они вообще не имели возможности.

Новое наступление опять окончилось неудачей. Атакующие части были остановлены огнем противника и продвижения не имели.

Не лучше обстояло дело и у соседей. Наступление 4-й армии существенных результатов не принесло. Противник отразил все ее попытки прорвать оборону на 25-километровом фронте. Войска 52-й армии, наступавшие в направлении Новгород, Сольцы, также не выполнили задачи. Не имела пока продвижения и 2-я ударная армия, части которой вели особо упорные бои на 12-километровом фронте южнее населенного пункта Спасская Полисть.

С 17 января в полосе 54-й армии установилось относительное затишье. Борьба в районе Погостье велась теперь практически за улучшение позиций южнее железной дороги.

311-я стрелковая дивизия по-прежнему действовала в тылу врага, контролируя дороги в районе Березовик, Мягры, Драчево. Полковник Бияков проявил большую энергию и организаторские способности, руководя действиями в своеобразных и сложных условиях.

Через несколько дней после выхода во вражеский тыл в дивизии иссякли запасы продовольствия и боеприпасов. Нам пришлось доставлять их отрядами лыжников и сбрасывать с самолетов. Связь с дивизией поддерживалась по радио.

Действия 311-й дивизии вызывали у противника тревогу. Гитлеровцы теперь посылали обозы под прикрытием танков и усиленных патрулей.

Чтобы повысить напряжение во вражеском тылу, мы направили туда еще и лыжный полк под командованием майора А. Ф. Щеглова. Он был подчинен полковнику Биякову и начал действовать правее 311-й дивизии.

Немцы вынуждены были выделить значительные силы для борьбы против 311-й дивизии. Порой во вражеском тылу завязывались ожесточенные бои. В одном из них погиб смертью храбрых командир 1029-го полка подполковник Веретенников. В день его похорон артиллерия дивизии произвела по гитлеровцам неожиданный артналет-салют. При этом, как мне сообщили, было убито более пятидесяти фашистов.

Гитлеровцы не раз пытались провоцировать Биякова. Был, например, случай, когда они вызвали командира дивизии на радиостанцию и от имени начальника штаба армии потребовали доложить об обстановке. Однако полковник не дал себя обмануть.

Хорошо действовал и командир 2-го лыжного полка А. Ф. Щеглов. Он умел сплотить и воодушевить людей, показать им пример незаурядной храбрости. Правда, иной раз по молодости лет майор даже бравировал опасностью. Приходилось отчитывать его, и это, видимо, пошло ему на пользу. В тылу врага Щеглов получил крепкую закалку.

К концу января, когда первоначальный план наступления был пересмотрен, я приказал Биякову выходить на соединение с войсками армии. Утром 28 числа части 311-й дивизии и 2-й лыжный полк перешли железную дорогу и сосредоточились в лесу южнее Бабино.

В тот же день по указанию штаба фронта из состава армии вышла Синявинская оперативная группа. Она влилась в развертываемую 8-ю армию Ленинградского фронта, командующим которой был назначен генерал-майор А. В. Сухомлин.

Вместо Сухомлина на должность начальника штаба 54-й армии прибыл генерал-майор Л. С. Березинский, хорошо знакомый мне по 42-й армии. Я был рад его приезду. Живой, общительный, с неизменной трубкой во рту, он энергично взялся за работу.

Соединения и части армии в этот период вели бои местного значения. Наиболее активные действия проходили в районе Погостья, но удачными их признать было нельзя.

На фоне наших неудач меня опять порадовал полковник Бияков. 12 февраля я был на его НП и наблюдал, как смело действуют стрелки при поддержке танков. Частям дивизии удалось вклиниться в оборону противника, но потом стрелковые подразделения залегли, встреченные сильным огнем из блиндажей и дзотов.

Тогда командир дивизии приказал прицепить к танкам часть орудий батальонной и полковой артиллерии. Танки устремились вперед, таща за собой пушки, расчеты которых сидели на броне. Стрелковые взводы следовали непосредственно за танками.

Орудия подтаскивались на 200—300 метров к дзотам. Расчет быстро спрыгивал с брони и открывал огонь, а танки двигались дальше, в упор расстреливали дзоты или просто загораживали броней амбразуры. Под их прикрытием стрелки подбирались к огневым точкам врага и забрасывали их ручными гранатами.

Действия таких импровизированных штурмовых групп оказались довольно эффективными. В результате боя дивизии удалось улучшить свои позиции, но значительный некомплект личного состава не позволил развить достигнутый успех.

Опыт 311-й дивизии мы постарались распространить. Во всех соединениях стали создаваться штурмовые группы, которые целиком оправдали себя. Успешно действовали, например, штурмовые группы 281-й стрелковой дивизии. Одна из них, руководимая младшим лейтенантом Куратовым, уничтожила несколько вражеских дзотов, другая — взорвала полотно железной дороги у переезда в четырех километрах северо-западнее Погостья.

Оправдали себя в условиях лесных боев и создаваемые в частях мелкие группы автоматчиков. Дерзко проникая в глубь обороны противника, автоматчики нападали на штабы, уничтожали связь, захватывали пленных.

В нашей армии был хорошо известен командир одной из таких групп коммунист лейтенант Трифонов. Его бойцы за сравнительно короткое время уничтожили 85 фашистов, 10 автомашин, захватили 6 пленных. У Трифонова быстро нашлись последователи и ученики. Его помощник старший сержант Говорун вскоре стал действовать самостоятельно. На счету его группы уже через неделю было до 60 уничтоженных захватчиков.

Смелыми действиями на коммуникациях врага прославились и другие ученики Трифонова: воентехники 2 ранга Аниськов и Альтерман, сержант Ильин.

Это были молодые, решительные, безгранично преданные Родине люди. Вообще молодежь, комсомольцы отлично показали себя в тяжелых зимних боях под Погостьем. На самые трудные дела, на самые опасные участки вместе с коммунистами шли комсомольцы. Они были лыжниками, автоматчиками, разведчиками.

С одним из таких отважных комсомольцев-разведчиков я познакомился в середине февраля в 80-й стрелковой дивизии. Она в это время вышла из боя и приводила себя в порядок. Полки размещались в лесу, в наскоро построенных шалашах из еловых веток (землянки копать в промерзлой болотистой земле было трудно). В лагере уютно пахло дымом, который тянулся из железных печек, стлался между деревьями.

Навстречу мне, когда я шел по узкой тропинке в один из полков, попался совсем еще молодой парнишка в ватной куртке и таких же ватных стеганых брюках. Паренек тащил штук десять топоров. Пропуская меня, он сошел с тропинки и сразу же провалился по пояс в глубокий снег.

— Ты что тут делаешь? — спросил я.

— Да вот, товарищ генерал, старикам моим надо топоры раздать. В разведку собираемся, а по такому лесу без топоров не пройти, — ответил парень, смело глядя на меня ясными, задорными глазами.

— Каким старикам? А ты кто такой?

— Командир взвода разведки, сержант. Он назвал свою фамилию, кажется Спиридонов, не помню точно.

Подошел начальник разведки полка и рассказал о Спиридонове. Раньше он был пулеметчиком. Потом его ранило. Выписавшись из госпиталя, попросился в разведку. Вначале командовал отделением, а затем заменил убитого в бою командира взвода. С тех пор и командует взводом вот уже несколько месяцев.

— А сколько же ему лет? — поинтересовался я.

— Девятнадцать. Это он только ростом не вышел. Но, говорят, мал золотник, да дорог.

— Постройте ваш взвод, — приказал я сержанту.

Из длинного шалаша, согнувшись, оправляя шинели, вышло человек двадцать разведчиков — крепкие, кряжистые люди, в большинстве немолодые.

— Командир-то у вас, оказывается, молодой, но уже опытный, — обратился я к солдатам.

Разведчики дружно подтвердили, что сержант дело знает и требует правильно. А самый пожилой из них добавил:

— Башковитый сынок!

— Ну что ж, считаю, что ваш командир заслуживает звания, соответствующего занимаемой должности, — сказал я и велел адъютанту: — Сними-ка со своей гимнастерки пару кубиков, потом в штабе добудешь новые.

Пока Рожков отвинчивал знаки различия, я карандашом написал приказ о том, что за умелое руководство боевыми действиями подразделения командиру взвода разведки присваивается воинское звание «младший лейтенант».

Начальник разведки полка тут же зачитал приказ, и я прикрепил кубики к петлицам порозовевшего от смущения и радости командира взвода...

Когда я вспоминаю бои, которые шли зимой 1942 года, в памяти невольно воскресают слова песни, популярной на нашем фронте:

«Выпьем за тех, кто неделями долгими
В мерзлых лежал блиндажах,
Бился за Ладогу, бился под Волховом,
Не отступал ни на шаг!
Выпьем за тех, кто командовал ротами,
Кто умирал на снегу,
Кто в Ленинград пробивался болотами,
Горло сжимая врагу!»

Никогда не забыть мне ночную атаку 502-го полка 177-й стрелковой дивизии. Перед атакой я побывал у командира дивизии полковника А. Г. Козиева и вместе с начальником оперативного отдела полковником Беловым отправился к капитану Чумаку — командиру 502-го полка.

Его наблюдательный пункт находился очень близко от переднего края, а отодвинуть его дальше не представлялось возможным: густой лес мешал наблюдению. Командир сидел в неглубокой яме, вырытой в снегу и прикрытой сверху плащ-палаткой. Мы едва втиснулись в эту яму, где было так же холодно, как и в лесу, разве только не дул ледяной ветер.

Чумак зажег свечу, чтобы показать на карте исходные позиции батальонов. Язычок пламени клонится то в одну, то в другую сторону, вот-вот погаснет.

— Сейчас начнем атаку, — сказал капитан. — Но снег проклятый мешает.

Где-то сзади ударили орудия: началась артподготовка. После первых же выстрелов свеча погасла. Мы больше и не зажигали ее, она была уже не нужна.

Вылезли из ямы. Над заснеженным полем вспыхивали ракеты. В их ярком, но холодном свете метались длинные черные тени деревьев. И было видно, как впереди медленно двигались фигурки людей в белых халатах.

— Бойцы вязнут в снегу, а лыж на всех не хватает, товарищ генерал, — глухо сказал капитан Чумак. Он повернулся спиной к ветру и стал прикуривать, пряча в широких ладонях огонек спички.

Внизу, в снежной яме, настойчиво запищал зуммер полевого телефона. Капитан нагнулся, связист протянул ему трубку.

— Продвигаются! Вопреки всему продвигаются! — торжествовал Чумак, выслушав очередное донесение. Пар от дыхания капитана инеем оседал на трубке.

За ночь полк продвинулся километра на два, уничтожив опорный пункт противника. На рассвете мы с капитаном Чумаком пошли по полю недавнего боя. Там, где прошли солдаты, виднелись глубокие извилистые борозды. Тела убитых не лежали, а стояли в снегу, наклонившись вперед. Казалось, что и мертвыми бойцы стремились в атаку. И не было среди убитых ни одного, который в последние минуты жизни повернулся бы спиной к врагу!

Нужно было развить успех полка, но на следующий день командир 177-й дивизии полковник А. Г. Козиев своевременно не подтянул орудий для стрельбы прямой наводкой. Из-за плохо организованной разведки и путаницы в ориентировке на местности 1064-й полк, который должен был развернуться западнее мостика через ручей Дубок и наступать строго на север, сбился с направления. Его батальоны сосредоточились где-то восточнее мостика и не смогли поддержать подразделения 502-го полка.

Допустил ошибку и командир 198-й стрелковой дивизии, которой предстояло взаимодействовать с дивизией полковника Козиева. Один из ее полков занял не то исходное положение, которое ему предназначалось.

Это произошло 19 февраля. А 20-го меня вызвал к аппарату командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант М. С. Хозин.

Категория: Поднятые по тревоге. Федюнинский И.И. | Добавил: Velikiy (17.04.2011)
Просмотров: 918 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]